Сайт Геннадия Мирошниченко

genmir2@yandex.ru или poetbrat@yandex.ru

Навигация в наших сайтах осуществляется через тематическое меню:

Общее содержание ресурсов Геннадия Мира

Содержание Портала genmir.ru * Текущие новости

Содержание литературных страниц ресурсов Геннадия Мира

Содержание сайта Прозаики Клуба "Поэтическое братство-2006"

Наши прозаики

Поиск


В Google

В genmir.ru

* Доска Объявлений

* История Клуба «Поэтическое братство»

*  Бог и поэзия

О счастье и поэзии

От издателя альманаха "Поэтическое братство - 2006"

*  Наша Поэзия

* Правила оформления рукописей 

* Наша музыка

* Победители наших Конкурсов

 

* Наши Конкурсы, Проекты, журналы и альманахи

 

* Содержание наших литературных Конкурсов и Проектов. Книги как результат

 

* Мы готовы создать Вам сайт в составе нашего ресурса в разделе Поэзия или в разделе Проза

Служебные страницы:

* Рассылки новостей ресурсов Геннадия Мира

* Погода и курс валют

* Пожертвования

* Ссылки

* Наши кнопки

* RSS - новости

* "Критериальность" в портале ВОЗ

* RSS Портала ВОЗ

* Статьи Г. Мира во Всероссийский Гражданский Конгресс и Civitas

Проза Евгения Гусева. Рассказы

 

Творческая биография * Стихи * Проза

 

Евгений Гусев - родился в дер. Перекладово под Ярославлем в семье учителя, ветерана Великой Отечественной войны, участника Сталинградской битвы. После окончания Ярославского пединститута учительствовал. Затем – служба в разведывательном подразделении в ГСВГ. Тридцать лет прослужил в ОВД Ярославской области, полковник в отставке. Член Союза писателей России, член Союза журналистов России, Заслуженный работник культуры РФ, автор 30 книг поэзии и прозы. Лауреат многих творческих фестивалей МВД СССР и России. Лауреат и победитель всероссийских и международных литературных конкурсов. Кавалер многих орденов и медалей. Награждён многими почётными грамотами. Его имя входит в Энциклопедию МВД РФ и Книгу почёта ярославской милиции «Служить Отечеству честь имею», в «Энциклопедию сатиры и юмора ХХ века». С 2013 года – председатель ярославского областного отделения Союза писателей России. Академик Академии русской народной поэзии. Подробно о биографии поэта.

Академик Академии русской народной поэзии. Сайты: "Тысячелетие города Ярославля", Управление МВД России по Ярославской области, Сайт Ярославского  областного  отделения «Союз  писателей  России» и другие.

Рассказы

 

ПЛОТНИКИ

БЛАГОТВОРНОЕ  ВЛИЯНИЕ

БАБНИК

НАПУГАЛ

 

ПЛОТНИКИ

 

      Только летом и только в деревне приходит вечерами к людям такая грусть, от которой хочется плакать. Даже умереть хочется. Но и жить, конечно, хочется тоже. Хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями, раскрыть душу, пооткровенничать. Эх, да что там!..

      В один из таких вечеров, когда июльская жара начала спадать, на свежеошкуренных брёвнах у невысокого сруба сидели трое. У ног каждого стояли плотницкие ящики с собранным в них инструментом. Курили. Разговаривали.

      - Вот дай мне сейчас миллион, - говорил один, лет сорока, с прокопчённым на солнце лицом, затягиваясь «беломориной», - скажи: езжай в город, - не поеду!

      - А чего не поедешь-то? – с лукавой усмешкой спрашивал его молодой парень в клетчатой рубашке. – С миллионом-то?

- А на кой он мне хрен, твой миллион! – беззлобно отвечал копчёный. – Чего я на него покупать-то буду? Корову, что ли? Или верблюда? – он засмеялся. – А за квартиру да еду заплатил и – что? А на маршрутках этих дурацких сколько проездишь?

      - Машину купишь! – не унимался молодой. – «Тойоту»!

      - Ну, правильно! – в тон ему ответил сорокалетний. – Куплю «Тойоту» и поеду в ней по болоту. Потом куплю «Мерседес» и поеду на нём в лес!

      - Петрович, да ты у нас поэт! – засмеялся молодой, показывая белые ровные зубы.

      - Я-то поэт, а вот ты сейчас у меня по ушам схлопочешь! – потерял терпение Петрович, оглядываясь вокруг в поисках какого-нибудь предмета. – Сейчас я тебе, звонарю, выпишу…

      - Да не заводитесь вы, ну вас! – прикрикнул на них третий, пожилой мужчина, так же пробитый солнцем, в выцветшей до белизны армейской рубахе и галифе старого образца. – Нашли об чём языки трепать!

      Помолчали. Вставать не хотелось.

      Молодой искоса посмотрел на товарищей.

      - Дядь Лёш, а об чем сейчас говорить-то? – обратился он к пожилому. – О политике, что ли? Так уж по телику - во, как надоела! – он полоснул ребром ладони по горлу. Затем сказал, приподнимаясь с бревна: - Олигархи всякие, бизнесмены… Я думал, выберем этих… как их… депутатов-то, так и жить станет лучше. Ну, выбрали! Ну, и чего?..

      - Степаныч, дай-ка мне шерхебель, я ему объясню – чего! – копчёный протянул руку к ящику с инструментами.

      - Сам ты шерхебель! – обиделся молодой. – Чуть чего, сразу – шерхебель!.. Деревня и есть деревня!

      - А ты городской?                                                    

      - Городской не городской, а лучше тебя понимаю в этом!

      - В чём?

      - В этом!

      - Ну, в чём в этом-то?

      - В жизни! – с вызовом ответил молодой и обидчиво отвернулся.

      Копчёный некоторое время с удивлением смотрел на него, потом сказал, обращаясь к пожилому:

      - Ты понял, Степаныч! Он, сопля зелёная, больше нас с тобой в жизни понимает!.. Нет, пожалуй, я ему всё-таки выпишу!..

      - А я не сказал, что с дядей Лёшей! – запальчиво возразил молодой. – Я только тебя имел в виду!..

      Копчёный резко встал и схватил молодого за воротник рубахи.

      - От-ставить! – неожиданно звонким голосом выкрикнул пожилой. – Всем сесть!

      Копчёный нехотя разжал руку и сел на бревно, продолжая зло смотреть на молодого.

      Молча закурили. Копчёный с пожилым – «Беломор», молодой – сигарету с фильтром.

      - Во, и курит-то, как баба! – съехидничал копчёный, пуская дым в сторону молодого.

      - Пошёл ты! – отреагировал тот.

      Помолчали.

В это время по тропинке, ведущей к магазину, прошли двое подвыпивших мужиков.

      - Здорово, ребята! – крикнул один, потрезвее и помоложе, помахав плотникам рукой. – Бог в помощь!

- И вам не хворать! – ответил пожилой, приподняв армейскую фуражку с надтреснутым козырьком и меткой от кокарды.

      Затянув «мы с тобой два берега у одной реки», мужики растворились в напоенном сладкими ароматами воздухе.

      - Во, дают! – мотнул головой в сторону ушедших молодой. – А завтра работать, поди, надо. Что за радость - в будни водку глотать? Вот сейчас ещё поддадут, а потом драку между собой устроят. Нет, я пить никогда не буду. Я лучше…

      - Уроды! – неожиданно резко проговорил копчёный. – Пьянь!

      Двое с удивлением поглядели на него. Пожилой снял фуражку, пригладил седеющие волосы, пожал плечами, ухмыльнувшись в усы.

      - Уроды? – переспросил молодой. – Потому что выпили? А сам-то давно ли завязал? А сам-то…

      - Давно! - оборвал его копчёный. - И не завязал, а бросил. Бросил! Есть разница?

      - Разница есть, а дела не меняет. Других-то обзывать ума большого не надо.

Копчёный завертелся на месте в поисках какого-нибудь предмета, схватил увесистую щепку и бросил в молодого. Тот увернулся, взвизгнув:

      - Вот, правда глаза колет! А щепками бросаться и я могу! Ты бы лучше…

      - А ну, цыц! – громко скомандовал пожилой, надевая фуражку. – Отбой, прекратить атаку!

Затем добавил, пряча в усы улыбку:

      - Перекур закончен. 

Помолчали. Быстро темнело. Пора было расходиться, но что-то удерживало, заставляло сидеть на брёвнах, курить, разговаривать.

      - Живал я в городах-то! – неожиданно произнёс пожилой. – Было дело!

      Двое с интересом поглядели на него.

      - Это когда же? – спросил копчёный. – В молодости, что ли?

      - В молодости, Миша, в молодости! – с грустью сказал пожилой и затушил папиросу. – Ладно, потом расскажу!..

      - Дядь Лёш! – взмолился молодой. – Не надо потом! Нельзя потом! Сейчас расскажи! Ночь ведь не усну, вы меня знаете!

      Пожилой ласково посмотрел на парня, хлопнул себя по коленям и примирительно сказал:

      - Ладно! Доставай, Миша, тогда ещё папироску! Расскажу я вам одну историю, чего с вами делать!

      Снова все закурили.

      - Было это, значит, году… дай бог памяти… в шестьдесят первом. При Никите ещё. Ну, Гагарин в том году в космос полетел… Ну вот! Направили, значит, меня служить в штаб округа. Не каждому старлею, едрёна корень, такая лафа выпадет, а мне пофартило. Правда, я тогда документы в академию имени Фрунзе уже подал. Карьера, в общем,  корячилась мне капитальная…

      На слове «карьера» копчёный кхекнул и хитро покосился на рассказчика. Тот почувствовал недоверие, но продолжал говорить с той же спокойной интонацией. Правда, теперь больше обращаясь к молодому.                                                     

      - Штаб нашего округа располагался прямо в городе. Тут и склады, значит, и всё такое...

      Он сделал паузу, как бы набираясь сил перед решающим шагом, смахнул пепел со своих линялых галифе и продолжал:

      - И вот приходит однажды, значит, бумага из академии. Вызов, значит. Требуют прибыть на экзамены со всеми что ни на есть документами. А главное, едрёна корень, характеристику требуют…

      Алексей Степанович коротко взглянул на копчёного, затушил папиросу и сказал:

      - Миша, я ведь могу и не рассказывать!

      - Дядь Лёш, - вскочил молодой, - плюньте на него! Он вообще никому не верит! Вы мне говорите!

      Пожилой расправил белесые брови, улыбнулся в усы и продолжал:

      - А характеристику эту, мать её в душу, надо было получать у нашего замполита… Сейчас-то, кажись, этих замполитов на попов поменяли. А раньше были. Ну вот, запер я склад, значит, и пошёл…

     Сорокалетний издал булькающий звук, но Степаныч не удостоил его вниманием.

      - Суббота была, как сейчас помню. Офицеры все по домам сидят. Кто с жёнами, кто чего делают. Ну, я и пошёл к замполиту домой. За характеристикой, значит. А замполит этот, едрёна корень, каждую субботу в баню с утра закатывался. Парильщик был, мать его, спасу нет! Ростом метра под два, морда вот с этот ящик. Гирями, помню, всё занимался… И жена у него -  такая же баржа. Задница - с колесо от «белоруса» будет! Поговаривали, на передок слаба, да я что-то не верил…

      - Не верил, пока не проверил! – хихикнул копчёный, но молодой так на него посмотрел, что он только рукой махнул: - Мели, Емеля!

      - Так вот, - продолжал Степаныч, обращаясь к молодому, - прихожу я, значит, к замполиту. Звоню в дверь. Открывает жена. Улыбается, как родному, и говорит: «Вы, наверное, к Косте? Проходите, пожалуйста. Он скоро придёт. В баню, знаете ли, пошёл!» И смотрит на меня такими глазами, словно проглотить хочет. Ну, я протиснулся между её грудями и стенкой, вошёл. Стою себе тихо. А она: «Да вы садитесь, не стесняйтесь! Сейчас мы с вами чай будем пить!». Ни хрена себе, думаю. А она поёт-заливается: «Нет, лучше чего-нибудь покрепче! Вы ведь не откажетесь со мной чего-нибудь покрепче выпить?». Ну, думаю, влип! А как тут откажешься! Да и вообще я тогда не умел отказывать. Особенно женщинам. Молодой был!..

      Алексей Степанович покосился на ухмыляющегося копчёного, взял из услужливо протянутой молодым пачки сигарету, и продолжил рассказ:

      - Поставила, значит, эта корова бутылку на стол, а сама всё титьками у меня перед носом крутит. «Я, - говорит, - свободная женщина свободной страны!». Ну, сидим, выпиваем. Нормально так, значит, сидим. Вдруг она и говорит: «А почему бы нам не потанцевать?». И пластинку ставит с каким-то танго. А я к тому времени подзабалдел малость, смелость чувствую. Ну, обнял этот мясокомбинат, танцуем. А она положила мне на плечо голову и поёт чисто канарейка: «Вы так прекрасно водите, что я готова с вами танцевать вечность!». А сама бочком-бочком, да к дивану…

      - Вот это ближе к делу! – поднял указательный палец копчёный. – А то – академия, характеристика!

      Пропустив мимо ушей реплику Михаила, Алексей Степанович продолжал:

       - Не знаю, как уж всё и получилось, а… получилось, в общем! Ох, и знойная же баба! В жизни таких не встречал!

      - А Нюрка-то твоя хуже, что ли? – опять встрял копчёный. – Пятерых-то тебе нарожала?

      - Нюра женщина нормальная, - внешне спокойно ответил Степаныч, - а вот ты… Ладно! Лежим, значит, с ней на диване, милуемся. И вдруг я слышу: ключом в замок тычут. Упал тут у меня интерес не только к любви, но и к жизни… А эта вспорхнула, как бабочка, халат одёрнула и шипит мне: «Лезь в шкаф, я задержу его!». Ну, чего делать?! Схватил я брюки, рубашку с кителем и – мухой в шкаф. Хорошо, что трусы успел надеть…

      - Чьи? – давясь смехом, промычал копчёный. – Еённые, что ли?

      - В еённые нас троих можно бы спрятать, а я – свои!.. Ну, сижу я, едрёна корень, в шкафу среди майорских шинелей ни жив, ни мёртв. И слышу, значит: «С лёгким паром, дорогой! А что так рано? Случилось что?». «Да нет, - гудит замполит, - просто мне сегодня в наряд заступать!». И проходит он, слышу, в комнату, на диван садится. А она, стерва, ласково так: «Ах, ты мой маленький! Ах, ты мой птенчик!». И слышу, кладёт «птенчика» на диван. Ну, думаю, отвлекает. Значит, думаю, чесать надо… А они разложились на диване и вот себе кувыркаются! Меня такое зло взяло, что я… чихнул, короче! В общем, как в анекдоте, а то и похлеще!

      - Степаныч, а в трусы-то – не того, не наделал? – хохотал копчёный, хлопая себя по коленкам.

      - Не наделал, - спокойно ответил Алексей Степанович. – Потому что злость взяла!.. А этот подошёл к шкафу, открыл дверцу и спрашивает: «Ты зачем тут?». Я, помню, как увидел перед собой этого слона, так и похолодел весь. Прикрылся штанами и говорю: «Мне бы характеристику!». Он внимательно так посмотрел на меня, на жену, и говорит: «Это можно!». Потом взял меня, паразит, одной рукой за волосы, другой за трусы… больно так… поставил на подоконник и говорит: «Прыгай!»…

 Алексей Степанович замолчал и протянул руку в сторону упавшего от смеха копчёного:

      - Достань-ка «беломоринку»-то, мерин!

      - Дядь Лёш, а дальше-то чего? – тоже смеясь, спросил молодой.

      - Дальше? – Алексей Степанович с наслаждением затянулся папиросой. – А дальше – всё! Финиш!.. Третий этаж, как ни говори!..

      Быстро темнело. В окнах гас свет. Деревня затихала. Люди готовились ко сну.                                                     

      - Пожил я в городах-то, ребята, пожил! Так-то! – задумчиво проговорил Алексей Степанович, глядя на полыхающее закатное небо. – Хороший денёк завтра будет!..

 

БЛАГОТВОРНОЕ  ВЛИЯНИЕ

 

       Степан Боровков любил писать стихи. Читать их он не любил, а писать просто обожал. И получалось это у него, как он сам думал, просто замечательно.

         Свои произведения Степан ни в газеты, ни в журналы не посылал, хотя был уверен, что там бы их напечатали непременно. На вопрос жены, для чего он «переводит бумагу», поднимал вверх указательный палец и многозначительно изрекал:

          - Имеющий уши, да услышит!

          - О, Господи! – обречённо вздыхала жена и уходила к соседке.

 А писал Степан Боровков – о деревенской жизни, о коровах и лошадях, о заливных лугах и перелесках, о родниках и речках, о живности всякой разной. То есть о том, что хорошо знал и любил, поскольку жил в деревне и работал пастухом. С ранней весны и до «белых мух» сочинительствовал на природе, а пожухнет трава – дома, в тепле да уюте. Благодать!

          И не было на свете, казалось, такой силы, которая смогла бы оторвать его от любимого занятия. Жена, правда, хоть и махнула рукой, но иногда в сердцах жаловалась соседям: «Лучше бы уж пил, а то – что есть, что нет мужика! Одно слово – писатель! И откуда это у него? Эх, беда!».

          Своей «болдинской осенью» Степан называл время, когда природа освобождала его от выполнения «функциональных обязанностей», как любил выражаться местный зоотехник. Хоть и невелика забота – стадо пасти, а всё равно отвлекает, мешает сосредотачиваться в поисках слова или поэтического образа. А тут полгода, считай, свободен, как ветер. Пиши себе, сколько влезет. Поэтому ни о какой другой профессии Степан Боровков и слышать не хотел.

 Однажды зимой вопреки трудовому договору направили было пастуха убирать навоз за теми же коровами, но это вызвало у него такой протест и возмущение, что направители отступились.

          - Чёрт с тобой! – сказал бригадир. – Иди, пиши свои стихи!

          И Степан писал. Писал много, иногда по нескольку стихотворений в день. Да и редкая ночь проходила вхолостую – с десяток-то строчек почти всегда оставались на бумаге и ждали утренней доработки.

          Со временем его поэтический взгляд стал несколько мрачнее, язык жёстче, темы острее.

          К современным поэтам Степан относился ревниво. Не то чтобы завидовал, просто они не внушали ему доверия. Когда слышал по радио или видел в газете стихотворный текст, губы его кривились, и он ядовито выговаривал:

          - Ну-ну, валяй-валяй!..

          Степан с годами почему-то всё больше становился уверен, что рано или поздно он заявит о себе в полный голос и на всю страну. Его заметят, услышат и издадут книгу в красивом переплёте. Книга непременно должна быть большой, солидной, а на обложке изображена его деревня и лошадь с

жеребёнком. Само собой – фотография и предисловие: кто, мол, что и откуда…

          Лет пятнадцать назад, когда народ валом повалил из деревни, Степана охватила тоска. Были периоды, когда недели две кряду не писал стихов. Какое-то злое безразличие навалилось на него, отвращение ко всему, апатия. Когда же чуть отпускало, он хватал свою тетрадку, убегал к дальним ригам и дня два не показывался никому на глаза. Выливал свою тоску в рифмованные строчки, и ему становилось легче. Он писал:

 

                                          Запрокинулась в душу кручина,

                                          И не ладятся что-то дела.

                                          Молодой ещё, в общем, мужчина,

                                          Но и этот бежит из села…

 

          Жена Настя не всегда спокойно воспринимала литературные занятия мужа. Некоторое время после свадьбы она с интересом наблюдала за ним, и ей было даже весело. Но, видя, что «блажь» эта не проходит, начала тревожиться, а потом и сердиться. Заказала, было, даже зелье отворотное у старухи-повитухи из соседней деревни, да так за ним и не сходила. Только всё настойчивее просила мужа показаться доктору. Когда же поняла, что все хлопоты по излечению мужа напрасны, отступилась, сказав то же, что и бригадир.

          Причиной крайнего возмущения для Степана были дачники. Они появились в деревне как-то сразу, внезапно. Степан сначала даже обрадовался приезду новых людей на блестящих машинах. Но когда увидел, как с грохотом и хохотом рушатся старые постройки и возводятся каменные заборы, а женщины в одних купальниках разгуливают по деревне, в один миг всё в нём перевернулось.

          - Да что с тобой? – спрашивала жена, видя, как супруг места себе не находит. – Скажи толком.

          - Что со мной, говоришь? – взвивался, словно ужаленный, Степан. – А ты разуй глаза-то! Ты иди, глянь на срамоту-то, иди…

          Насте было жаль мужа, и в то же время смешно, отчего он ерепенился ещё больше:

          - Да ведь это же конец всему! Это же… Ведь погубят же всё! Чего им тут надо? Да ничего им тут не надо! Всё им тут чужое, и  сами они чужие!.. Вон, титьками трясти – это они умеют, это им только давай!.. Неужели сама-то не видишь? Неужели вы все этого не видите? Караул кричать надо, а они… – размахивал руками Степан, обращаясь то к жене, то к воображаемому народу. Затем, если не было рядом детей, отпускал несколько крепких словечек и убегал куда глаза глядят.

          Слова «дачники» или «приезжие» Степан не произносил. Он говорил – «эти».

          - Эти-то, видела, нынче на двух «мерседесах» прикатили. Дармоеды!.. А ты знаешь, сколько такой крокодил сейчас стоит? Не знаешь? Так вот – ворьё! В городе наворовались, а здесь с жиру бесятся!.. Ты брюхо-то у этого видела? Дирижабль!.. Во, музыку завели, теперь всю ночь дубасить будут! Ну, банда!..

          - Степан, отступился бы ты от них, - уговаривала Настя. – Нормальные же люди, как и все…

          - Как и все?! – вскакивал Степан. – Нет, не как все! Все-то, вон, работают! А этим только пузо греть да песни орать!..

          Особое негодование у Степана вызывали курящие женщины. Он всегда считал, что если женщина курит, то это пропащая женщина. Он сразу и решительно подводил черту: «Пробы ставить негде!». А здесь был целый ансамбль. Курили все, от мала до велика, – и мужчины, и женщины, и даже, как показалось Степану, дети.

          Смотреть на это не хотелось. Хотелось уйти, убежать, уехать куда-нибудь далеко-далеко, чтобы потом вернуться и не найти в родной деревне этих дачников с их блестящими машинами, и чтобы всё было хорошо и радостно, как раньше.

          Стихи сами собой ложились на бумагу.

 

                                                    Я опять возвращаюсь дорогой,

                                                    По которой ушёл год назад

                                                    От коровы своей однорогой

                                                    И голодных пугливых телят.

 

          Корова у Степана действительно была, но двурогая, а в стихах он оставил ей один рог для пущей тоски и жалости.

          Он перечитывал свои стихи, и слёзы сами собой катились из глаз.

          Все три летних месяца, особенно по выходным дням, Степан вставал в шесть часов утра и угонял стадо на дальние выпасы. Он не хотел видеть, как просыпаются дачники, как они потягиваются, лениво перебрасываясь глупыми шутками, как готовят еду, курят и пьют пиво.

          В лесу, когда стихали радостные аукания «этих», он доставал заветную тетрадочку и самозабвенно писал, изредка поглядывая за стадом.

 

                                                    Я иду, а навстречу мне прямо, -

                                                    Даже стыдно в стихах говорить, -

                                                    Незнакомая дама в панаме

                                                    И в купальнике: «Дай закурить!»

 

                                                    И другие вопросы похлеще

                                                    Эта женщина мне задаёт.

                                                    До какой же бессовестной вещи

                                                    Докатился приезжий народ!..

 

         Говоря газетным языком, подобная конфронтация могла продолжаться неизвестно, сколько времени, если бы не случай, круто изменивший судьбу нашего героя. А произошло вот что.

          Часу в шестом вечера сидел Степан на берегу реки под любимой своей берёзой и писал стихи. Рядом паслись коровы, привыкшие к тому, что их никто без надобности не тревожит, не перегоняет с места на место.

          - Извините, не помешал? – внезапно за спиной пастуха, заставив его вздрогнуть, раздался приятный мужской баритон.

          Поодаль стоял пожилой человек в модных затемнённых очках и с корзинкой в руке. – Посижу с вами, если позволите. Устал, знаете.

          Степан сразу почувствовал интеллигентного человека. В этом смысле обмануть его было невозможно. Уж если «простите» да «позвольте», точно – интеллигент! И хотя Степан не очень любил всякие заковыристые словечки, уважение к образованным людям испытывал.

          - А чего ж, садитесь! – ответил он, закрывая тетрадь. – Места хватит.

          - Прошу меня извинить, - помолчав с минуту, продолжал незнакомец, - я уже несколько раз замечал, как вы что-то пишете… Нет-нет, разумеется, вы можете не говорить… Но меня это интересует как человека в некотором роде, знаете ли, творческого, связанного с литературой… Уж не стихи ли?

          Степан почувствовал в словах очкарика искренний интерес и  просто ответил:

          - Да пишу вот… Вирши, как говорится.

          Незнакомец участливо улыбнулся:

          - А нельзя ли взглянуть? Дело в том, что ваш покорный слуга много лет ничем другим не занимается, как редактирует газету. Грешен, и сам иногда рифмоплётствую. Правда, времени для этого всегда было мало, а сейчас особенно… Ну, так как?

          Степан вдруг ощутил, что не испытывает к этому дачнику никакой неприязни. Наоборот, ему приятно вот так сидеть и разговаривать с «этим», который смотрит прямо в глаза и говорит просто и ясно.

          Степан протянул ему тетрадку…

          Когда возвращались домой, Степан говорил:

    - Да ведь я понимаю, Алексей Константинович, что читать надо больше, учиться. Да некогда ведь. И поздно уж, наверное. Но ведь нынче-то что пишут? Ведь почитаешь – ужас! Не пойми чего пишут! Мне иногда кажется, что после Некрасова хороших поэтов у нас вообще не было. Ну, Есенин разве…

          За ужином Настя спросила, с тревогой глядя на притихшего мужа:

          - Ты чего такой сегодня, Сень? Неможется, что ли?

          Степан поднял на жену грустные глаза:

          - Всё хорошо, Нестенька. Всё очень хорошо!        

          Вскоре стало всем ясно, что характер пастуха Степана Боровкова резко изменился в лучшую сторону. Деревенские жители, особенно дачники, диву давались, что могло произойти с человеком, к которому ещё вчера подойти было страшно, - обязательно лишит настроения. Люди, недавно сторонившиеся его, теперь с радостью шли навстречу, зная, что пастух непременно порадует их добрым приветливым словом, стихотворной шуткой. Теперь он, прогоняя стадо мимо дачных домов, вешал на плечо кнут, приподнимал за козырёк кепку и радостно восклицал:

          - Доброго здоровьичка! Денёк-то, денёк-то какой нынче, а!..

          Улыбка не сходила с лица Степана.

          В один прекрасный день с напускным равнодушием, но весь будто светясь изнутри, он сказал жене:

          - Константиныч-то, слышь, отобрал кое-что из моих ранних. Обещал напечатать… Ну, мать, теперь держись!..

          Долгожданные мир и покой вернулись в семью Боровковых. Теперь, похоже, навсегда.  

 

 

БАБНИК

 

               Эх, лапти мои, лапоточки мои,

               Приходи ко мне, мой милый,

               Ставить точки над «и»!

                                 Народная частушка

 

      Жили в деревне Каликино два друга – Миша Громов и Валерка Шестаков. Дома их были рядом, учились в одной школе, даже в армии служили в одном полку. Валерка,  правда, вернулся на «гражданку» старшим сержантом, а Миша – рядовым.

      Деревенские диву давались, как могли сдружиться эти, столь непохожие друг на друга парни. Валерка – высокий, черноволосый, с крупными карими глазами и крутым румянцем на смуглых щеках, был неисправимым озорником и неунывающим балагуром. Девчонки и молодухи сплошь теряли от него головы. Словно подтверждая репутацию, он любил напевать: «В любви надо действовать смело, вопросы решать самому…».

      Совершенно противоположную картину представлял собой Миша Громов. Среднего роста, худощавый, желтоволосый, он, в основном, молчал, опустив голубые очи долу. С детства Миша был страстным книгочеем. Не было для него большей радости, чем уединиться с какой-нибудь новой книжкой в укромном уголке и представлять себя то благородным разбойником, освободителем крестьян, то капитаном судна, застрявшего во льдах. При женщинах он жутко смущался и до поры до времени обходил их стороной.

      Но случилось так, что Миша без памяти влюбился в Лизу Завьялову из соседней деревни Вокшары. Лиза полтора года как выгнала своего муженька-пьяницу и теперь проживала одна-одинёшенька, споро управляясь со своим немалым подворьем. Хороша была Лиза до такой степени, что трезвому мужику мимо неё пройти не было никакой возможности, не залюбовавшись.

      Высока, стройна, полногруда, с ясными глазами и заразительным смехом, она в самое сердце поразила скромного и застенчивого Мишу Громова. И до того тяжек показался ему этот крест, что хоть в омут головой. Часа, минуты не было, чтобы он не думал о любимой женщине.

      И подойти бы ему к Лизе, обмолвиться словечком, распахнуть перед ней бездонную синеву своих глаз. Да хоть до дому бы проводить, как это часто делал с другими его закадычный дружок. Улыбнуться бы молодой женщине, рассказать о прочитанной книге, бросить майским вечером в её распахнутое окно букет сирени… Эх, Миша, Миша!

      И всё же – то ли весна сделала своё дело, то ли муку сердечную переносить стало невмочь, но сподобился Михаил на решительный шаг.

      В Вокшарах, где жила Лиза, был клуб в полуразрушенной церкви, куда молодёжь два раза в неделю ходила в кино и на танцы.

      В один прекрасный вечер, когда друзья, посмотрев кино, возвращались в своё Каликино, Валерка сказал, показывая на Лизины окна:

      - Смотри-ка, у Лизаветы-то свет горит. Не спит красавица. Может, зайдём?

      Миша весь залился краской, чего нельзя было заметить в сумерках, и сказал хриплым от волнения голосом:

      - Валер, ты… вот что… зайди один. Скажи, чтобы она… это… вышла, а? А я здесь подожду. Ладно?

      - Ну, какой вопрос! – весело отозвался Валерка, хлопнув друга по плечу. – Сейчас оформим, всё будет аб гемахт! Жди!

      Он, словно дух, исчез в дверях Лизиного дома, а Миша стал нервно ходить вдоль палисадника, не отрывая взгляда от ярко освещённых окон.

      Прошло минут десять, прежде чем он успокоился и прекратил бестолковую беготню взад-вперёд. Силуэты Валерки и Лизы, чётко отражённые на занавеске, вдруг встали и слились в один. Это длилось около минуты. «На ухо ей, что ли, чего шепчет?» - подумал Миша, вглядываясь в экран занавески.

      Тем временем силуэты Валерки и Зины разошлись и вновь приняли сидячее положение. По отдельным движениям Миша понял, что его товарищ и Лиза стали пить чай. «Тоже мне – «сейчас оформим»! – мысленно передразнил приятеля Миша. – Всего и делов-то – сказать, чтобы вышла, а он… Оформитель!».

      Силуэты вновь поднялись и вновь соединились. «И чего шептаться, когда всё можно сказать вслух!» - с лёгкой досадой подумал Миша.

      Внезапно свет в окнах погас, и на Мишу обрушилась тишина, нарушаемая лишь тяжкими вздохами коровы на Лизином дворе. «Ну, слава богу!» - подумал Миша, подходя к калитке палисадника для встречи друга и предмета своей тайной любви. Но из дома никто не выходил. Вскоре прежнее волнение вновь стало овладевать Михаилом.

Минут через пятнадцать, устав мотаться вдоль палисадника, Миша стал анализировать ситуацию. Привычно оправдывая действия друга, он думал так: «Видимо, не уговорил. А поскольку разговаривали долго, почти час, он подумал, что я ушёл, а сам рванул домой через двор да огородами».

      Коровьи вздохи, между тем, стали чаще и ритмичнее.

«Почему всё-таки она не вышла? – продолжал размышлять Миша. – Не поверила? Или Валерка не так уговаривал?.. Да нет, Валерка, кого хочешь, уговорит!».

Вскоре коровьи вздохи, перешедшие было в лёгкие постанывания, прекратились. До Мишиных ушей донёсся звук, похожий на чмоканье губ. «Надо же, если бы не знать, что корова, можно бы подумать…». Миша усилием воли оборвал продолжение мысли и присел на лавочку, прислонившись спиной к рейкам палисадника. Сон быстро овладел молодым организмом, врачуя его от душевных терзаний.                                                       

      Разбудил Мишу своей утренней песней красавец-петух на Лизином дворе. Его дружно поддержали пернатые соседи, и вскоре вся деревня наполнилась петушиным многоголосьем.

      Посмотрев на часы, Миша встал, потянулся, посмотрел голубыми глазами в утреннее, безоблачное небо и зашагал к своей деревне.

      Он шёл по родной улице, когда на требовательные похлопывания пастушьего кнута из домов стали выгонять скотину. Мишина мать, увидев сына, засеменила ему навстречу. Шагов за пять она подняла хворостину, которой только что охаживала корову, и сердитой скороговоркой стала  выговаривать сыну свои материнские упрёки.

      - Ты чего, ты чего, мам! – попятился Михаил, закрываясь от неминучих ударов.

      - Я тебе дам «ты чего»! – высоко заголосила Серафима. – Я тебе дам «ты чего»! Замамкал! О матери вспомнил, стервец! Где, говори, шлялся! Говори, зимогор!

      Она вдруг остановилась, бросила хворостину и запричитала:

      - Всю-то ночь не спала-а! Всю-то ночь думала-а! Думала, убили где-е!..

      Соседи, сложив ладони козырьком, с интересом смотрели на происходящее. Миша подошёл к матери, обнял её за плечи:

      - Ну, мам, ну чего ты!..

      - Бабник! – Серафима дёрнула плечами и ещё громче воскликнула: - Бабник! Это в отца, что ли, бабник-то такой, а! Сил моих нету-у!..

      Миша увёл плачущую мать в дом.

      Соседи, постояв ещё немного, тоже пошли хлопотать по хозяйству. Деревня проснулась и позвала людей к обычным своим заботам.

      А Мишу Громова так до старости и звали Бабником, хотя он ни разу не изменил своей жене Валентине, нарожавшей ему шестерых голубоглазых, как летнее небо, и желтоволосых, как спелая рожь за деревней, мальчиков и девочек.

 

 

НАПУГАЛ

 

      Александр Викентьевич Спеваков не сал всю ночь. Причиной его бессонницы были страх, угрызение совести и сухость во рту.

      А началось всё это с того момента, когда он начал пить. «Попал в зависимость к зелёному змию!» - торжественно провозглашал Спеваков, решительно поднимаясь навстречу всем, кто пытался его поднять, поставить на ноги, образумить, пристыдить, направить на путь истинный. И люди вскоре потеряли к нему интерес, а затем и вовсе махнули рукой: «Ну и пропадай!».

      Со своей «зависимостью» Александр Викентьевич постепенно свыкся и утратил всякую надежду ощутить себя свободным человеком. И если страдания физические как-то можно было ещё терпеть, понижая их традиционным способом, то муки душевные порой доводили его до исступления. Особенно сильны они были под утро, когда начинал отступать пьяный угар.

      Способов борьбы с угрызением совести и страхом Спеваков не находил, а от сухости во рту избавлялся частыми вставаниями и подходами к чайнику с водой, отчего к утру глаза его заплывали, и лицо приобретало нездоровый вид.

      В тот день в холодильнике стояла бутылка пива, но Александр Викентьевич берёг её на самый крайний случай.

      В шесть утра, когда Спеваков, наконец, задремал, бешено затрещал будильник, заведённый до отказа женой ещё с вечера. Трескотня эта больно ударила по натянутым нервам, и он спрятал голову под подушку.

      На душе было муторно. При каждом ударе сердца, перекачивающего насыщенную алкоголем кровь, тело Спевакова дёргалось. И от этого становилось ещё противнее. Как в лихорадке тряслись руки, ноги и даже голова. Жить не хотелось.

      Надежду на спасение вселяла только бутылка «Янтарного» в холодильнике.

      Прикрывшись подушкой, Александр Викентьевич вяло соображал, что бы такое придумать, чтобы не ходить на работу. Времени на обдумывание оставалось всё меньше, и он начал лихорадочно перебирать варианты. Болезнь жены, затопление квартиры, взорвавшийся телевизор… Нет, всё отпадало, как уже имевшее место быть. От напряжённой работы мысли он вскоре устал и прекратил думать вообще.

      Александр Викентьевич работал инспектором гражданской обороны в одной полувоенной организации, где трудовая дисциплина сотрудников была возведена чуть ли не в культ. Кроме того, бог послал Спевакову совершенно непьющего начальника, который уже не раз указывал своему подчинённому на присутствие у него «остаточного явления». В воздухе пахло грозой, развязка могла наступить в любой момент.

      «Нет, пива пока нельзя! – снова подумал Спеваков. – Но что же делать, что?..»

      От резкого толчка в плечо мысли вновь оставили Александра Викентьевича. Раздался голос жены:

      - Ты где был вчера? Ты откуда пришёл такой? Ты долго будешь мучить меня, паразит?..

      Вопросы сыпались на больную голову Спевакова, причиняя ему невыносимые страдания.

      - Нет, ты не отворачивайся! – жена резким движением сдёрнула с головы мужа подушку. – Ты зенки-то свои бесстыжие не прячь! Ты мне в глаза, в глаза смотри! Где, сволочь, деньги?

      Александр Викентьевич попытался снова завладеть подушкой, за что получил ещё один болезненный тычок в плечо.

      - Нет, ты не закрывайся, не закрывайся! Ты скажи, как с такой рожей на работу пойдёшь?..

      - Отстань, а! – хрипло попросил Спеваков.

      - Ах, мне ещё и отстать! Это мне-то ещё и отстать! – жена два раза сильно ткнула в плечо. – Говори, паразит, где деньги?

      - В мешках! – буркнул Александр Викентьевич, отчаявшись избавиться от болезненных тычков. – В мешках! – повторил он, поджимая под себя ноги.

      - В каких мешках? – на минуту опешила жена. – Это в каких ещё мешках?

      - Вот в таких! – Спеваков растопырил пальцы правой руки и упёр их себе под глаза.

      - Ах та-ак! – прошипела жена. – Хохмочки, анекдотики, значит! Ну ладно!

      С этими словами, ещё раз ткнув мужа в бок, она вышла на кухню.

      Через некоторое время Александр Викентьевич услышал звук открываемой бутылки и характерное бульканье выливаемой в раковину жидкости.

      «Вылила!» - догадался Спеваков, и его охватило благородное негодование. Поступок жены лишал его последней надежды. Он соскочил с постели и пошёл на кухню.

      - Ты знаешь, что ты сейчас сделала? – сказал он, задыхаясь от волнения и тряся руками перед лицом жены. – Ты понимаешь, что это…  злодейство! Ты хоть… Ты пожалеешь об этом! О, как ты пожалеешь об этом! – он стоял перед женой, гордо запрокинув голову.

      - А что я такого сделала? – театрально всплеснула руками жена. – Пиво-то твоё поганое вылила? Так у тебя же мешки денег! Ты на них мно-о-го пива можешь купить!

      Александр Викентьевич почувствовал, что земля уходит у него из-под ног и, держась за стенку, пошёл в ванную.                                                     

      В зеркало он увидел опухшее небритое лицо, на котором лихорадочным  блеском горели воспалённые глаза с покрасневшими веками.

      «Может, побить её? - внезапно подумал он, рассматривая своё непривлекательное отражение. – Нет, бить нельзя, а вот наказать…».

      Под душем к Александру Викентьевичу вдруг пришла замечательная мысль избавления от произвола, чинимого женой.

      «Повешусь! – обрадовался он своей идее. – Повешусь, а там видно будет!».

      Решив, что акт ухода из жизни следует совершить немедленно, он стал осматривать ванную.

      В потолке, как бы специально для того, чтобы вешаться, был вмонтирован крюк. За коробками со стиральным порошком Александр Викентьевич отыскал бельевую верёвку и завязал её у себя под мышками. Затем надел рубашку, застегнул на все пуговицы, а второй конец верёвки, встав на край ванны, зацепил за крюк в потолке. В голове вертелось где-то слышанное: «Суицид – это добровольный уход из жизни!».

      «Ничего себе – добровольный! – думал инспектор гражданской обороны, завязывая последний узел. – Ничего добровольного нет! Самое настоящее убийство! От такой жизни любой в петлю залезет!». С этими мыслями он подёргал верёвку, как бы убеждаясь в её крепости, и осторожно опустился с края ванны. Тело повисло в пятнадцати сантиметрах от пола.

      «Минуты две провишу! – подумал Александр Викентьевич, почувствовав, как сразу стало трудно дышать. – Пиво ей помешало!».

      Когда его тело, покачиваясь, развернулось к зеркалу, Спеваков увидел перекошенное лицо мученика.

      «Надо будет высунуть язык, когда войдёт! – снова подумал он, продолжая слегка раскачиваться и поворачиваться вокруг своей оси.

      Верёвка сильно давила под мышками, руки стали затекать и терять чувствительность.

      «Да где же она? – начал тревожиться Александр Викентьевич. – Этак можно и…»

      Боль от врезавшейся в тело верёвки усиливалась, дышать становилось всё труднее.

      Александр Викентьевич из последних сил сделал несколько раскачиваний и пнул ногой дверь, чтобы привлечь внимание жены.

      - Зина! – робко позвал он.

      Ему никто не ответил. Страшная догадка, что вынимать его из петли будет некому,  заставила перейти к активной мыслительной деятельности. «Никто не даст нам избавленья!» - зачем-то возникли в голове строчки из гимна борцов за справедливость, и он решил прекратить «добровольный уход из жизни».                                                     

      Неимоверными усилиями он поднял затёкшие руки вверх и одеревеневшими пальцами попытался дотянуться до узлов, но быстро убедился в тщетности своих усилий.

      Надо сказать, что в стремлении к суициду Спеваков умудрился завязать конец верёвки, которую обмотал вокруг туловища, двумя узлами на спине, и теперь о возможности развязать их, нечего было и думать.

      Каждое движение причиняло инспектору страшные муки. Верёвка всё глубже врезалась в ослабевшее тело. Дышать стало тяжело, перед глазами поплыли радужные круги и заискрились звёздочки. От мысли, что он действительно может умереть, по телу Александра Викентьевича, как от электрического тока, прошла дрожь, и на минуту наступило просветление ума.

      - Зина! – прохрипел он в открытую дверь ванной комнаты. – Ты где?

      Ответом ему была тишина, и он окончательно понял, что жены дома нет.

      Тела своего Спеваков уже совершенно не чувствовал и только острая боль под мышками не давала ему окончательно потерять сознание. Он вдруг заметил, что с каждым разом, когда его разворачивало к зеркалу, у него всё больше вываливался язык. От жалости к себе из глаз Александра Викентьевича покатились крупные слёзы.

      «Так бездарно умереть!» - мелькнуло в затуманенном мозгу, и он стал мысленно прощаться с жизнью.

      Внезапно послышался звук открываемой двери, и на пороге ванной комнаты возникла жена Зина с хозяйственной сумкой в руке, где были хлеб и молочные пакеты.

      - Ты чего тут висишь? – грубовато спросила Зина, недоверчиво глядя в посиневшее лицо мужа. – Повесился, что ли?

- Зина, сними… меня…, - еле ворочая одеревеневшим языком, простонал Александр Викентьевич.

      Оценив драматичность ситуации, Зина схватила кухонный нож и полоснула им по верёвке над головой мужа. Тело Спевакова повисло у неё на руках. Он поднял голову, хотел что-то сказать, но глаза закатились, и сознание оставило его.

      Придя в себя от поднесённого к носу пузырька с нашатырным спиртом, Александр Викентьевич спросил:

      - Я живой или…

      - Да живой, живой! – успокоила жена, вытирая холодный пот со лба мужа.

      Александр Викентьевич попытался пошевелить пальцами рук, затем ног, и вскоре окончательно убедился, что находится на этом свете. Приподнять голову он побоялся, потому что тело выше пояса жгло, как в раскалённом корсете.

      - Ты зачем верёвкой обмотался? – спросила Зина, укоризненно глядя на мужа. – Повеситься, что ли, хотел?                                                        

      - Да-а, - еле слышно ответил Спеваков.

      - Меня, что ли, хотел напугать?

      - Да-а.

      - А если бы я на работу ушла, а не в магазин? Что тогда? Так бы и дрягался на верёвке весь день?

      - Да-а.

      - О, господи! Что ты заладил: да-а, да-а! Сказать, что ли, больше нечего?

      - Есть!

      - Что – есть?

      - Есть, что сказать!

      - Ну, и что же?

      - Я больше не буду!..

      Жена Зина некоторое время внимательно смотрела на мужа, затем поправила под ним подушку и грустно сказала:

      - Зарекалась ворона… сам знаешь! Ладно, поживём – увидим! Но учти, если ещё хоть раз повторится, вот этими вот руками…

      Александр Викентьевич схватил покачивающиеся над ним руки жены и благодарно прижался к ним губами.

      В это время он свято верил, что впереди у него светлая и радостная жизнь.

      А почему бы и нет?

 

27.10.2015

© Мирошниченко Г.Г., 2013 - 2015