Сайт Геннадия Мирошниченко

genmir2@yandex.ru или poetbrat@yandex.ru

Навигация в наших сайтах осуществляется через тематическое меню:

Общее содержание ресурсов Геннадия Мира

Содержание Портала genmir.ru * Текущие новости

Содержание литературных страниц ресурсов Геннадия Мира

Содержание сайта Прозаики Клуба "Поэтическое братство-2006"

 

Наши прозаики

Поиск


В Google

В genmir.ru

* Доска Объявлений

* История Клуба «Поэтическое братство»

*  Бог и поэзия

О счастье и поэзии

От издателя альманаха "Поэтическое братство - 2006"

*  Наша Поэзия

* Правила оформления рукописей 

* Наша музыка

* Победители наших Конкурсов

 

* Наши Конкурсы, Проекты, журналы и альманахи

 

* Содержание наших литературных Конкурсов и Проектов. Книги как результат

 

* Мы готовы создать Вам сайт в составе нашего ресурса в разделе Поэзия или в разделе Проза

Служебные страницы:

* Рассылки новостей ресурсов Геннадия Мира

* Погода и курс валют

* Пожертвования

* Ссылки

* Наши кнопки

* RSS - новости

* "Критериальность" в портале ВОЗ

* RSS Портала ВОЗ

* Статьи Г. Мира во Всероссийский Гражданский Конгресс и Civitas

Проза Александра Харчикова

Старый чеченский пес Замри в ожидании… Террор и борьба с ним. Точка зрения * Мой Ангел. Опыт автобиографии Стихи Александра Харчикова

 

МОЙ АНГЕЛ. Опыт автобиографии

 

Родился в четыре часа утра 29 февраля 1936 года в Дросковской районной больнице, куда отец, Харчиков Тихон Трофимович, привез маму, Харчикову Степаниду Емельяновну, из Зуевки, как назывался уголок деревни Харчиковой тогдашнего Внуковского сельсовета, Дросковского – тогдашнего – района Орловской области.

Была у меня еще сестра – Милитина. Она умерла во время оккупации деревни Харчиковой немцами в декабре 1941 года.
Вероятно, относительно счастливым детство как раз и было до 1941 года. О тех днях сохранились кое-какие воспоминания. Наиболее ярким представляется в памяти случай, когда я едва не утонул в кадке с водой…

Отец привез мне с мельницы ракушку. Видно, кто-то, возможно, мама, сказала мне, что это лодочка. А лодочки плавают... Вот я и, оставшись почему-то один, стал пускать эту лодочку в пожарную кадку с водой. «Лодочка» не плавала и пошла ко дну. Я потянулся за нею. И, естественно, бултыхнулся. Кадка была узкая. Развернуться в ней было нельзя. Но я как-то вывернулся, выскочил и заорал. Успокаивать мой крик прибежал дед Герасим – ближайший сосед. Почему я выплыл, когда должен был утонуть?.. Думаю, мой ангел был рядом.

Потом много раз он спасал меня от верной гибели. Верю, что это посланец Матушки Пресвятой Богородицы…

Перед оккупацией – где-то в сентябре 41-го – НКВД арестовало отца. Вероятно, потому, что он в первую мировую был в плену, работал «у баура», как он рассказывал, в Австрии, и немного говорил по-немецки. От самого момента ареста помню молодого мужчину в военной форме, который застрелил нашу собаку из винтовки и дал мне еще теплый патрон. Блестящий… Бронзовый… За отца что ли, которого они увели… Или от доброты душевной. Возможно ведь, что он был добрым человеком, но выполнял приказ…

Как уводили отца, не помню.

Возвратился мой Тихон Трофимович вскоре после начала оккупации. Получил он «от органов» задание. То ли вступить в партизанский отряд, база которого должна была будто бы располагаться в маленьком Кочетовом лесу под Дросковом. То ли создать такой отряд… Лесок этот, однако, был ничуть не больше Гулькина носа. И в нем не то, что партизанскую базу, туалет построить, чтобы не светился с опушки, и то было нельзя.

«Партизанство» это было, понятно, оказалось глупостью несусветной.

Пароль в предполагаемом отряде был: «земляк». Потом по этому поводу мои родственники, не зная, как пользоваться этим паролем, шутили, предлагая выйти в лесок и заорать: «Земляк, утри сопляк…» Пока отец пропадал после ареста НКВД, умерла от дифтерита сестра Милитина. Я тоже болел этой страшной болезнью, но, видно, снова рядом был мой ангел… Выжил!

Во время оккупации отца опять арестовали. Теперь уже как партизана. Вместе с другими зуевцами. Арестовало гестапо. Как партизан. По доносу соседа Андрея Красова, которому очень хотелось быть старостой. Тоже отпустили. Помогла подруга моей тетки Веры, Саша, кажется, Гревцева, учительница немецкого языка, которую немцы сразу же после оккупации назначили переводчицей то ли в комендатуре, то ли в гестапо… Я больше склонен думать, что в гестапо. Потому что ей все-таки удалось убедить начальство, что мужики не партизаны… Из комендатуры гестапо не убедишь…

После освобождения наших мест Саша отсидела в лагерях, как положено было, свои десять лет, вернулась уже почти старухой. И жизнь у нее так и не получилось…

После освобождения, в феврале 1943 года, отца сразу же забрали на фронт. Было ему в то время 56 лет. Я поздний ребенок. Маме было 36, отцу – 49, когда я возник…

Весной 1943, когда я лежал под святыми больной, в жару, без сознания, нас обокрал боец родной Красной Армии… Мама заперла меня больного на замок и ушла на колхозное собрание. К тому времени наш председатель, потом староста, потом полицейский, потом – само собой – ЗЭК, Семен Лаврентьевич начал уже восстанавливать колхоз «Путь Ленина».

Доблестный красноармеец белым днем сломал замок на нашей двери и начал шуровать, собирая то, что не утащили немцы во время оккупации. Почему он не обратил внимания на спящего ребенка?.. Не знаю. Наверное, потому что воры на детей никогда особого внимания не обращают…

Я пришел в себя, когда он выволакивал две ковриги хлеба, и мешок с барахлом. Я его окликнул. По сей день помню, как шел этот защитник Отечества ко мне с растопыренными пальцами… Душить шел… Но опять мой ангел был рядом. Солдат меня не задушил. Он отвернулся, поднял награбленное и ушел.

Меня потом водили перед строем, хотели, чтобы узнал мародера. Я его не узнал. Ткнул наугад пальцем в кого-то. У того оказалось абсолютное алиби. От меня и отстали.

После освобождения везде по окрестным полям, где шли бои, валялось оружие и боеприпасы. Однажды мы обнаружили во рву мины от миномета. Слышали, что их как-то удачно разряжают, выдергивая из хвоста пороховой патрон. Мы сами этого делать не умели и стали колотить мины носом об камень, надеясь, что заряд от ударов сам вывалится из мины. Били мы мины носами об камень, пока издали не заругался на нас кто-то из взрослых. Близко к нам наш спаситель подойти боялся. По всем законам мина должна была взорваться. И я должен был погибнуть. Но мой Ангел спас меня и на этот раз.

А дальше началось самовоспитание. Маме заниматься мной было некогда. Задача упрощалась до минимума: меня надо было прокормить и как-нибудь одеть. Для этого надо было выращивать, что можно, на огороде и в саду, а выращенное продавать. Продавать можно было только в райцентре Дросково. Весной продавалась овощная рассада, летом – огурцы, яблоки и груши, осенью – помидоры, зимой – квашеная капуста… А еще была корова, овцы, куры…

Мама продавала топленое масло, которое застывало в тарелках желтыми дисками, куриные яйца. Когда подрос, я стал помогать. Но торгаш из меня не вышел… Яблоки или сливы я за время стояния на Дросковском райцентровском солнцепеке частью раздаривал, частью съедал сам…Торговля моя, таким образом, прибыли не приносила. А для выполнения крепкой мужской работы я пригодился лишь где-то после шестого класса…

Отец возвратился с войны в 45-м, в конце августа. Его сразу назначили в колхозе бригадиром. Но уже весной 46-го он слег и пролежал до декабря 52-го. Горшки, стоны, пролежни – заживо гниющее тело… Мама, конечно, пыталась от этого всего меня огородить. Но для того, чтобы сохранить свое хозяйство для жизни, ей надо было работать еще и в колхозе. У тех, кто не вырабатывал норму, отрезали усадьбу «по окна». Работа в колхозе длилась «от темна до темна», потом работа дома…Так что огородить меня от ухаживания за больным отцом маме не удавалось.

Труд в колхозе очень долго не оплачивался вообще никак. Но налоги, тем не менее, платить было надо и деньгами и натуроплатой. Надо, например, было сдать 300 литров молока, 150 яиц, 2 кг. шерсти со двора независимо от того, есть у тебя корова, овцы и куры, или их нет. Вместо натуроплаты можно было эквивалентно заплатить деньги. Но их ведь тоже безмужним военным бабам надо было где-то добыть…
Впервые после войны у нас выдали по 250 г. хлеба на трудодень, кажется, году в 50-м. А до того работали бесплатно…

В колхозе я стал работать летом во время каникул после шестого класса. На лошадях. Возил зерно от молотилки. Возил зерно на осенний сев. Конными граблями «соскребал» по полю колоски. Бригадир – Ванька Косой – ставил меня «возить зерно на сев», чтобы его не воровали. Мне мужики воровать не предлагали никогда. Но наградили разрывом мышц брюшного пресса, заставив четырнадцатилетнего мальчишку самостоятельно выгружать шестидесятикилограммовые мешки с бестарки, да еще таскать их к тракторной сеялке, и поднимать на нее, и высыпать… Три взрослых мужика, все – мои соседи, которые именно для такой работы сюда назначались, стояли вокруг и подгоняли меня, почти еще ребенка: «Быстрей, трактор простаивает…», надеясь, что я спасую и уйду с возки семян. Но я получил разрыв мышцы живота, проще – брюшную грыжу, а бросить дело не подумал. Бригадир, слава Богу, догадался о происходящем и в тот раз снял меня с подвоза зерна к севу.

Иначе мои дорогие соседи угробили бы меня совсем. Как бригадир потом справился с воровством, не знаю. А грыжа на животе осталась у меня на всю жизнь, как память о дорогих односельчанах: забудешь – напомнит…

Земляков своих с тех пор «люблю» до страсти…

В восьмом классе я впервые влюбился в Дросковскую девочку, стал пропадать в ДК, в Дроскове вместо работы на земле, и дорога в колхоз для меня закрылась навсегда.

Я стал активно участвовать в художественной самодеятельности в районном Доме Культуры, который недавно завалился в Дроскове: драмкружок, художественное чтение… Музыкальным слухом Господь меня не наградил.

Активно занимался спортом. Летом – легкая атлетика: спринт, прыжки, метания. Зимой – лыжи. Всегда – гири. Первый значок третьего спортивного разряда в районе получил я. Тогда третьих разрядов у меня было три: 100 метров, длина и лыжи. Первый второй разряд в школе и в районе по лыжам получил, кажется, «внуковец» Василий Кузин. Я до второго так и не добрался. А значок третьего разряда вместе с пиджаком у меня украли в Колпне, куда мы ездили ставить спектакль «Юность отцов» с коллективом ДК под руководством Константинова Демьяна Михайловича. Это была, так сказать, первая встреча с городом. Колпны – все-таки станция, хоть и захолустная…

Наибольшее влияние на меня оказали учителя Дросковской школы: Федор Павлович и Федор Васильевич – физрук и военрук. Абрам Наумович Варшавский – литератор и Владимир Васильевич Блохин.
Первые два – тем, что общались как с равным. Это были друзья. Абрам Наумович в нашем классе не преподавал, но создал кружок художественной самодеятельности и научил читать и прозу, и стихи со сцены…

После, когда я уже работал председателем районного комитета физкультуры, два Федора почему-то привлекли меня в суд свидетельствовать против Абрама. Но я позорно бежал, не приняв участие в судебном заседании, потому что надо было врать, а я врать не умел, хоть два Федора меня и учили, как это делать в суде... Абрам тоже учил. И тоже врать. Ангел мой оказался рядом и спас меня уже от морального удара. Я убежал с суда прямо перед его заседанием. Убегать почему-то было страшно. Абрам тогда, выиграв суд, куда-то уехал вместе со своими семью детьми. А с Федорами у меня отношения не испортились…

Председателем районного комитета физкультуры Дросковского района я работал плохо. На эту должность после провала в МИИТ меня устроила любовница Федора Васильевича, молодая жена председателя Дросковского райисполкома. Зачем?... Не знаю. Глупость какая-то… Я потом подозревал, что она потихонечку была в меня влюблена. Но до решительных действий дело у нас не дошло. Не умел я и не знал, что и как делать, катастрофически. Федоры и некто Семенихин – председатель комитета ДОСААФ – работать не помогали и не учили, а потихоньку приучали пить… Директор ДК, Демьян Михайлович Константинов учил, как умел, участвовать в драмспектаклях, читать со сцены. Но в этих делах он и сам знал и умел очень мало.
Я сразу перетащил тумбочку с документами в его кабинет в ДК и больше работал на ниве художественной самодеятельности, нежели физкультуры и спорта. Демьян Михайлович тоже был выпить не дурак… Однако, какую-то часть спортивного бюджета мне удалось не пропить. Я тогда купил для школы первые лыжи и спортивные костюмы. Все, конечно, очень низкого качества. Купил еще и штангу, которая "безвыездно" находилась в ДК. Потом пропала. В тот момент меня впервые избрали в бюро РК ВЛКСМ. Там мне удалось однажды отстоять от исключения из комсомола «за пьянку» одного агронома. Он меня клял потом всеми последними словами за мое благодеяние, потому что пил именно для того, чтобы его выперли с работы, и он бы плюнул на нашу благословенную землицу, удирая от нее… Я, помогая ему остаться в комсомоле, здорово помешал осуществлению этих намерений. …

Но агроном все равно потом удрал.

Я тоже не собирался вечно оставаться в родной деревне. На обязательном отъезде настаивала мама. Она почему-то не хотела повторения своей судьбы в моей… Я все-таки уехал. Мой друг Юра Анненков остался. Он был секретарем РК ВЛКСМ. Женился. Закончил ВПШ. Работал замредактора Колпнянской районной газеты. Спился. И умер от водки. Останься я в деревне, думаю, кончилось бы чем-то похожим.

Ангел мой был со мною.

В 1955 году я уехал учиться в Сталиногорский Химтехникум в Московской области. Пока учился, Сталиногорск стали называть Новомосковском и передали его во владения Тульской губернии.
Таким образом, я переделался из орловского дубинника не в москвича, как хотел, а в тульского «казюка».

Стихи я писал всегда. Всегда ощущал себя поэтом. Но серьезной литературной работой занялся только после того, как приобрел самостоятельность – самолично стал зарабатывать себе на хлеб и на штаны, то есть в Туле.

В марте 1958 года я приехал работать на Косогорский металлургический завод, расположенный между Толстовской Ясной Поляной и Тулой. На Толстовскую усадьбу мы почти каждый выходной ходили гулять. Здесь свершалось большинство наших юношеских драм и трагедий, здесь же зачинались и нехитрые драмы будущих семейных счастий…

Первое стихотворение опубликовал в районной газетке Косогорского района «Социалистический труд» в августе 1959 года.
Первый рассказ « Сохатый» – в тульской областной газете «Коммунар» – годом позже.

Первую книгу – повесть «Лицом к огню» – издал в Приокском книжном издательстве в Туле в 1965 году.

Первый роман «Среди людей» напечатал в журнале «Октябрь» в 1970 году. Собственно говоря, «Лицом к огню» тоже является романом. Должно быть из юношеской скромности я обозначил жанр как повесть…

Всего книг у меня издано двенадцать: «Лицом к огню», «Среди людей», «Время моей любви», «Заводские повести», «Горящие барабаны», «Перед дальней дорогой», «Хранители огня», «Кричу и бегу», «Святые грешники», «Черт-те что сбоку демократии» – это все проза, в основном романы и повести, кое-какие рассказы; и две книги стихов: «Под стон людской» и «Тень крыла».

Написано больше. Трудно издать. Но я надежды не теряю….
Вся взрослая гражданская жизнь моя прошла в Туле.

Мне все время казалось, что о родных Орловских краях я напишу, когда будет уже не о чем писать, испишусь…Но так вот пока не написал ничего, что напрямую касалось бы родного уголка земли. Больше всего от родины в детской повести «Горящие барабаны». Во многих книгах родина присутствует подспудно: то в именах героев, то в их происхождении, то в воспоминаниях и, наверное, везде – в характерах… А теперь вот, честно говоря, стал уже забывать… Многое забылось. Так, значит, о родном крае я ничего и не напишу.

Что еще?.. Закончил Литературный институт.

Женат. Двое детей. Четверо внуков. Дочь – журналист Елена Шулепова. Иногда вы ее слышите по Российскому радио с сообщениями из Тулы. Писателем пока никто из детей не стал. Но, как мне кажется, все мои дети и внуки могли бы стать писателями лучше меня. Впрочем, кто знает, может быть, еще и станут…

В Дросковской школе я учился с 48 по 54 год.
Литературный институт Союза писателей в Москве я закончил в 1972 году. Заочно.

В Союз писателей был принят в феврале 1971 года.

Остальное, как говорится, в книгах…. Александр Харчиков

Тула. Июль 2001– август 2006 – декабрь 2009г.

22.07.2014

© Мирошниченко Г.Г., 2013